Эссе об искусстве: Петер Надаш и его «Золотая Адель»
![](https://s3.cms.mts.ru/cms-mts-files/Петер_Надаш_Золотая_Адель_66421784350b1b3fa826b6ea.png)
«Золотая Адель» Петера Надаша — многогранная книга. Энциклопедичность ума и интерес ко всем видам искусства позволяет венгерскому писателю создать сборник, в котором каждый читатель найдёт что-то для себя.
В книге переплетаются заметки о задачах автора-романиста и о природе писательства, короткие статьи и многостраничные эссе, в которые Надаш внедряет художественный вымысел, создавая особого рода произведения — на стыке эссеистики и фикшна.
Внимание Петера Надаша обращено к театру, танцу, живописи, фотографии и, конечно, литературе. Вот несколько фрагментов впечатлений и суждений автора:
— О творческой интуиции фотографов
Виджи и Капа, а также такие гении фотоискусства, как Андре Кертес, Картье-Брессон и Брашшаи, отличаются от других тем, что в судьбоносные моменты они не отрекаются от своего зрения. Потому что интересуются не собой, а увиденным. Руководствуются не вкусом и не суждением, а тем, что они ощущают и распознают, оптическим эскизом, а не предполагаемым смыслом изображения, не его качеством или потенциальной ценностью.
— О художественном зрении Каспара Давида Фридриха
Генрих фон Клейст пишет: Каспар Давид Фридрих смотрит на мир как художник, «у которого срезаны веки». Этим он отличается от нас — ведь как бы ты ни смотрел на картину, ты не можешь не моргать, а моргая, вносишь в своё видение момент различия: ты должен или, склонившись к костру, отождествиться с теми, кого художник написал, или, отстранившись от костра и находясь где-то в пространстве картины, с тем, чтó он написал. Так же как несчастные жертвы кораблекрушения, ты лишь в частях, в отдельных деталях воспринимаешь то, что кто-то, не моргая, видит в целом. Отождествляясь с судьбой этих троих, ты смотришь на собственную судьбу; в то время как есть кто-то, кто её видит; ты не можешь быть сразу вдали и вблизи. Подобно тому как быть одновременно снаружи и внутри может лишь тот, кто творит мир.
— О «Гамлете» Юрия Любимова
Если о пустом пространстве мы говорим, что оно представляет собой нематериальную основу, на которой строится действие спектакля, на которой строится мир; если о занавесе мы говорим, что он — самый эффектный элемент действия; если о тексте и об актёрах мы говорим, что они — средоточие, в котором действие преобразуется в живую и неживую историю, то о свете можно сказать: в театре Любимова это — средство возведения эмоциональной энергии в абсолют, средство преодоления исторических рамок, свет — сама безграничность, даже, может быть, ипостась Бога.
— Об интерпретации состояния души посредством танца
Пожалуй, важнейшая эмоциональная составляющая воздействия спектаклей Пины Бауш — это то, как Пина Бауш подаёт свою индивидуальность. Её базовое состояние — одиночество, изолированность, закрытость, оставленность. Её танцоры ищут различные средства, чтобы выйти раз и навсегда из этого мучительного состояния. Средства эти по большей части оказываются недостаточными, поэтому они неизбежно оказываются в двусмысленных ситуациях. Выясняется, что их агрессия ни к чему не ведёт. Или же, пресытившись своими оргиастическими утехами, они снова впадают в состояние одиночества. Тогда наступают короткие моменты усталости, благополучия, счастья.
— О мизантропии Владимира Набокова
Фразы его безупречны, структура произведений совершенна, но на горизонте — нигде ничего, чем этот автор, страдающий глубоким презрением к человеку, удивил бы по крайней мере самого себя. Нигде ни проблеска любви к ближнему. Честное слово, мне до него никакого дела, но все-таки боль мне доставляют не книги его, а сам он, когда, изображая самодовольство, он обескураженно стоит за своими книгами.
— Об исходной точке писательства
Если не в качестве мыслящего человека, то в качестве практикующего романиста я в любом случае должен оставаться наивным. «Madame Bovary, c’est moi». Мне нужно держаться этой наивной фразы, бесценной фразы Флобера: «Мадам Бовари — это я». И не потому должен я держаться этой фразы, что я такой уж сторонник добротного буржуазного романа. Нет. Ни за буржуазность, ни за роман я не цепляюсь. Но тут я должен добавить, что без буржуазности романа не существует. Фразы же Флобера я должен держаться потому, что наивный язык воображения — единственное, что всё ещё даёт некоторую возможность осуществлять стародавнюю потребность рассказывать случившиеся меж людьми события.
Книги из статьи
Другие статьи
Пишем о книгах и не только