Проза романа «Код Баюн» тяготеет к магическому реализму, но на русский лад: здесь не маркесовская Латинская Америка с дождем из желтых бабочек, а подмосковный Ногинск с пулемётом MG 34 на крыше при въезде и администратором бань, знающей термин «контролируемое индуктивное обучение». Эта смесь корпоративного абсурда, славянской метафизики и современного техноязыка создаёт уникальное пространство, где каждая деталь – это часть сложной мозаики, а культурные коды прошлого и настоящего вступают в ироничный диалог двух верных друзей.
На уровне языка — это изысканная, метафоричная проза, купаж постмодернизма и городской фантастики, в которой каждое предложение несет функциональную и эстетическую нагрузку. Автор умеет выстраивать внутреннюю музыкальность фразы, подбирать точные образы к состояниям героев ("восковая фигура Пушкина на выставке трансформеров") и держать напряжение не за счет частой смены декораций или активных действий героев, а за счет психологической кинетики — движение здесь происходит прежде всего внутри героя. Автор с самого начала ведёт нас по тонкой грани между повседневным и сюрреалистическим, и делает это с поразительной точностью языка и интонации.
Сравнение напрашивается и с творчеством Братьев Стругацких, и с Великим Гусляром Кира Булычева, и с Виктором Пелевиным, но без нарочитой постмодернистской игры. В «Коде Баюне» гораздо больше теплоты и внутренней иронии, чем холодного концептуализма. И конечно, антигерой романа – это оммаж «Повести о Ходже Насреддине» Леонида Соловьева. Есть в романе и что-то от Булгакова — не только в упоминании имени писателя, кота Бегемота, но и в самой интонации, когда граница между явью и метафизикой стирается. Однако в отличие от Булгакова, который использовал мистицизм как метафору реальности, здесь кажущиеся необъяснимыми события — инструмент пересборки личности.
Код Баюн
