Эпоха индивида-тирана: «Я» в новом цифровом мире

За годы развития интернета стихийно построилось принципиально новое социальное пространство, которое сперва можно было характеризировать как надстройку к привычным способам социального взаимодействия. Но сегодня кажется очевидным, что цифровой мир диктует особые, прежде неведомые нам правила поведения и приоткрывает завесу неизведанных сторон человеческой психики. Каждый день мы берём в руки смартфон, совершаем онлайн-покупки, обмениваемся информацией и собственным мнением в соцсетях. Пытаемся ли мы оценить, как все эти повседневные действия формируют наше отношение к себе и обществу? Философ Эрик Саден в книге «Тирания Я: конец общего мира» классифицирует общественные тренды цифрового пространства и места «Я» в нём. Публикуем несколько отрывков из книги.

Роль одиночки

Стало очевидным, что назад пути нет: теперь один человек или группа людей способны в одиночку потревожить большие общественные институты вплоть до целого государства.

По всему миру стали заявлять о себе популистские движения, декларируя не столько законную волю народов активнее участвовать в принятии решений касательно их судьбы, сколько отказ от репрезентативной демократии и внезапную любовь к личностям, зачастую привыкшим обличать и сулящим лучшее будущее в случае введения систем, построенных главным образом вокруг их персон.

Отдельные люди и группы, для которых повседневными источниками информации становились «альтернативные» сайты и видеоролики, вообразили, будто теперь им известны подлинные факты и связанные с ними механизмы — как противоположность слаженному «официальному» дискурсу.

Настал час горького разочарования, когда общественный договор у нас на глазах перестал служить фундаментальной опорой и пошёл трещинами, обусловив недоверие к политикам, которое впоследствии будет только расти.

Опыта как такового сегодня недостаточно. Он почти всегда — в реальном времени — должен воспроизводиться на письме, иначе его сочтут слишком бедным. Только так, через огласку, он словно обретает истинную ценность, начинает казаться значимым и как будто берёт реванш за тяготы судьбы.

Характерная черта рубежа нынешнего десятилетия в том, что для многих из нас главный авторитет, с которым мы сверяем свои решения, к которому обращаемся почти по любому поводу, — это я сам. «Я» как первоисточник — и часто последняя инстанция — истины.

Такова эпоха индивида-тирана, тирания Я, — складывается цивилизация с совершенно новыми условиями, когда постепенно убирается любая общая основа, а на её месте вырастает муравейник, в котором все снуют кто куда, полагая, что они — единственный правильный пример для подражания и доминируют по праву.

Власть в смартфоне

Устройство [смартфон] позволяло звонить и принимать вызовы как телефон, практически везде — благодаря передатчикам 3G, — выходить в интернет, отчасти выполняя функции компьютера, фотографировать и снимать видео, превращаясь в фотоаппарат или видеокамеру, а ещё — в качестве аудиоплеера — слушать музыку. Кроме того, новый принцип приблизил пользование им к идеалу: сенсорный интерфейс. Стеклянный экран, покрывавший почти всю лицевую часть, мгновенно реагировал на наши движения. Для перехода по ссылке хватало лёгкого нажатия указательным пальцем, для прокрутки страницы надо было просто провести им вниз или вверх, а чтобы писать — вот удобная «виртуальная клавиатура». Раздвигая пальцы, мы увеличивали кадр — проникали в него, чтобы рассмотреть, например, детали лица, изучить все его черты: до сих пор ни с одним типом изображения этого не получалось. Чтобы совершать операции, устройство прежде всего нуждалось в ласке — решительно, всё служило тому, чтобы малейшее наше желание осуществлялось практически без усилий, — так складывался совершенно новый формат взаимодействия с предметом, соединивший немедленную реакцию и телесную близость. Смартфон внушал пользователю чувство полного господства, не требующего, однако, принуждения — в этом, по сути, и есть полнота власти.

Ощущение власти подкреплялось одним существенным новшеством: приложениями. Они не только открывали доступ к различным сайтам, адаптируя их структуру к формату устройства, но и предлагали множество услуг для упрощения повседневных задач. С самого начала через них можно было узнавать погоду, читать любимые газеты, выяснять расписание сеансов в кино… Чем дальше, тем больше их становилось и тем они были разнообразнее, но главное — они всё заметнее персонализировались благодаря накопленным знаниям о наших привычках. Установка на максимальный учёт чаяний каждого нашла дополнительную опору в возможности определять положение индивидов на карте в реальном времени с помощью геолокации. Пользователям советовали зайти в тот или иной ресторан, не пропустить коммерческую акцию где-то поблизости, предпочесть один маршрут другому. А вскоре — заказать на дом еду или в один клик вызвать к подъезду машину, выходя от друзей. 

Неизбежная трата сил в поисках подходящего предложения, казалось, исчезла навсегда в мире, богатства которого словно сами идут в руки, подстраиваясь под наше сиюминутное настроение. В 1980-х годах Кристофер Лэш выдвинул тезис: «Богатство выбора, с которым теперь все сталкиваются, — подоплёка недуга современного человека»32. Между тем обозначился ещё один аспект. Фактор изобилия работает, как никогда, и создаёт меньше суеты: условия реальности прояснились — впредь, что бы ни случилось, нас наверняка направят куда надо. Суть смартфона в том, что он задал новый импульс ощущению «себя в центре», посетившему нас на рубеже двухтысячных годов, не ограничиваясь упрощением привычных дел, а побуждая индивида действовать посредством предмета, вложенного ему в руку: скипетра из стекла и металла, который наделяет владельца неизмеримыми возможностями и делает властителем собственной жизни — правда, не без участия производителя устройства.

Зависимость от лайков

Некоторые ввели строгий ритуал — как умывание или кофе по утрам: посты в ежедневном режиме с описанием событий или рассуждениями на тему дня. Это принесёт нужную дозу дофамина от полученных лайков и цепочки комментариев: приятно и лестно знать, что пишут именно тебе, да и отвечать тоже, но как будто свысока, на правах автора, сказавшего первое слово. Такая практика укореняется, входит в привычку, и всем очевидно, что это потребность — иначе человек постепенно будет сникать. Но поскольку другие начинают вести себя во многом похоже, принцип теряет новизну. Не внове уже и потребность в признании, нуждающаяся в постоянной подпитке и зависящая от клика. Стоит её удовлетворить, возникает мимолётное и такое воодушевляющее чувство, что ты — о счастье! — не такой, как все, и, как при наркотической зависимости, его снова и снова захочется испытать. Кто поспорит, что сегодня для многих это стало вопросом устойчивого душевного равновесия. 

Есть и такие, кто, прочитав онлайн какую-нибудь статью, отвечающую или противоречащую их взглядам, тут же спешит её «расшарить». С самого начала явлению, обозначенному английским глаголом share (делиться, англ.), в самый раз было бы стать предметом язвительной и ироничной критики: как будто скопировать ссылку — это щедрость, дар, принесённый людям. В этом случае важны не столько лайки, сколько реакция на текст. Происходит своего рода присвоение содержания, цель — напомнить ближним о собственных взглядах. Обычно в таких случаях убеждения скорее демонстрируют, чем претворяют в дела, таков рычаг мелко тщеславного воздействия на аудиторию, и ясно, что, в сущности, регулярное и конкретное включение в общественную жизнь требует гораздо больше энергии и заставляет быть скромнее. И напротив, когда обнародуешь свои взгляды посредством простого клика, получаешь двойную выгоду: почти никаких усилий — и тут же хватай награду, ничтожную, конечно, зато из раза в раз поддерживается имидж индивида, довольного собственной персоной.