Елена Минкина-Тайчер: «Книги разные нужны. Только пусть они будут хорошими»

«Синдром разбитого сердца» встречается не только в медицине. Так называется и новый роман Елены Минкиной-Тайчер, писательницы, врача-кардиореаниматолога, которая знает о счастье и печалях, способных подвести наше сердце, не понаслышке. В преддверии совместной со «Строками» премьеры новой книги редакция издательства «Вимбо» подготовила интервью с автором.

— В романе «Время обнимать» каждая глава носит название произведения из русской классики. Ваши тексты словно произрастают из ткани русской классики, в них много отсылок и цитат. Почему вам важно насыщать ими свои произведения?

— Мой первый большой роман «Эффект Ребиндера» был задуман как классический русский роман, причём из принципа. Да-да, не смейтесь. Хотелось доказать себе и людям, что, живя двадцать лет в другой стране и языковой среде, я всё-таки могу себе позволить замахнуться на «наше всё». Поэтому роман переплетён и окутан строчками Пушкина, каждая глава — это ещё один Пушкин, ещё одна судьба.

В романе «Время обнимать», о котором вы упоминаете, представлена тема интеллигентной питерской семьи, выросшей из русской классики, традиций благородства и милосердия, любви к слову и музыке. Поэтому название каждой главы как бы открывает занавес и требует от актёра (или в данном случае от героя) не читки, а полной гибели всерьёз. Я рассказываю об этих людях цитатами и строчками прекрасных стихов в дополнение к собственным текстам. Я люблю их, я вместе с ними страдаю и смеюсь, и в который раз осознаю, что и «слезинка одного ребёнка», и красота, спасающая мир, не более чем наши иллюзии, никого они не спасают, как Германию не спасли стихи Гейне и Гёте. Поэтому в названии каждой главы также заложена горькая ирония. Во всяком случае, так мне хотелось.

— Какой писатель русской литературы играет определяющую роль в вашем творчестве и почему?

— На вопрос о любимом писателе русской литературы я всегда отвечаю одинаково — Владимир Владимирович Набоков. При этом я совершенно не люблю его сюжеты и до слёз жалею несчастных героев. Но такой потрясающий язык искупает даже дьявольскую ноту надуманных порочных страданий. Набоков покинул Россию и русский язык, будучи совсем молодым, но сумел доказать всему человечеству, что талант и чувство слова выше любой разлуки. А я ведь уже более тридцати лет живу в двух странах и двух измерениях и всё же рискую писать на русском языке. Слабое, но утешение. 

 — В вашем представлении вы больше прозаик или поэт? В «Синдроме разбитого сердца» каждая новелла окольцована стихами: в начале — Бродского, в конце — вашими. Почему были выбраны стихи именно этого поэта? И как возникла идея поместить новеллы в такие поэтические рамки?

— В своём представлении я прежде всего врач, потом «всехняя» мамка и нянька, потом (набравшись наглости) — прозаик. И никогда не поэт. Нет, я умею писать поздравления к юбилеям, дразнилки и считалки, как умеют почти все грамотные люди, я даже недолго вела рубрику пародий под именем Розамунда Иванова в уважаемом серьёзном журнале, но к тому времени моя репутация доктора и прозаика так окрепла, что никому в голову не пришло догадаться о подобном хулиганстве. И конечно, это не имело никакого отношения к поэзии. 

Более того, звания «поэт» в моём понимании заслуживает совсем небольшое количество небожителей, которые умеют сказать «изысканный бродит жираф», а все остальные мастера данного жанра делятся на любителей порассуждать о жизни в рифму или, наоборот, пописать прозу в столбик. Даже известные строчки обожаемого Пастернака «быть знаменитым некрасиво» в моём представлении мало отличаются от «любовь не вздохи на скамейке» Щипачёва. Вот и к не менее обожаемому Иосифу Бродскому у меня с годами накопился ряд замечаний и возражений, и я, долго не раздумывая, принялась писать ему ответные «стихи на тему». В стол, разумеется. Вернее, в компьютер. Почему не поговорить с человеком, тем более я уже давно старше него. 

И никто бы никогда не догадался о моей вопиющей наглости, но тут грянула настоящая беда. Реальная всемирная беда с красивым именем «корона». И такая близкая, что никто до конца не осознал, как за один-два года умерли миллионы современников. Но я — опытный врач и очень скоро поняла, что игра закончилась. Уже были настоящие эпидемии чумы и холеры, и были живые страдающие люди — Боккаччо, Гомер и Бродский. И каждый в своём времени пытался если не спасти ближнего, то хотя бы рассказать, что случилось. А теперь пришла наша пора. Наша пора рассказать о любви и спасении, призвав на помощь великие имена. Может быть, вместе нас скорее услышат, как услышали «Декамерон»? Не мне судить, что получилось, и получилось ли вообще.

— Как вы относитесь к понятию «женская проза»?

— Я с большим уважением отношусь к женской прозе, хотя сильная половина человечества склонна принизить наши заслуги. И дело не в гендерной принадлежности. Для меня «Сага о Форсайтах» или романы Джейн Остин и сестёр Бронте — одинаково прекрасная женская проза, хотя Джона Голсуорси трудно назвать женщиной. Более того, рискуя навлечь на себя гнев политкорректных современников, я всё же считаю, что и тема, и подача материала, и психологическая составляющая текстов различны у мужчин и женщин. Конечно, мы говорим о настоящей прозе, а не мыльных сериалах, где толпы красивых молодых олигархов мечутся в поисках скромной домработницы, чтобы немедленно на ней жениться.

Для подтверждения своих слов хочу привести одну историю. Как-то я подарила мальчику восьми лет детскую энциклопедию и обещала прочесть любую выбранную главу. Угадайте, какую главу мы читали три раза? «Устройство дверного замка»! Да-да, не историю или архитектуру, не астрономию или композицию, а устройство дверного замка. Я бы не вспомнила подобную мелочь, если бы не прочла недавно нашумевший роман, представленный на разные литературные премии. Главный герой этого на самом деле сильного романа начинает свой путь в стройбате, а продолжает в похоронном бизнесе, где ему очень пригодились обретённые навыки бетонирования, а заодно и лексикон стройбата. Далее страницы романа посвящены подробному описанию кладки могилы, укрепления стен, качеству бетона и так далее, и всё это убедительным стройбатовским языком. Можно ли назвать такой роман мужским? Или как-то иначе? 

Для сравнения, та же энциклопедия была подарена маленькой девочке. Она сразу нашла главу «история костюма» и попросила купить ей именно такое платье. 

«— Господи, да у тебя полный шкаф платьев! — Как ты не понимаешь, я их все уже надевала!»

Хочу подвести банальный итог. Мамы, то есть книги, разные нужны — как о безответной любви, так и об истории стрелкового оружия. Только пусть они будут хорошими. А если вам лично придётся выбирать между бетонированием могилы или пришиванием оборок к юбке, не огорчайтесь! Тем более, эти платья мы уже надевали.

— Вы как-то отметили, что вся ваша жизнь — сплошное отрицание писательского творчества. Можно ли сказать, что вы стали писателем вопреки? Или вам близки слова Джека Лондона в «Мартине Идене»: «Во мне столько всего, о чём я хочу сказать… Иногда мне кажется, весь мир, вся жизнь, всё на свете поселилось во мне и требует: будь нашим голосом». Что вдохновляет вас творить?

— Ох, трудный вопрос. Нет, конечно, я не мыслила так прекрасно и независимо, как Мартин Иден, хотя в детстве обожала его и хотела подражать. Но я родилась в интеллигентной семье инженеров и врачей, и путь мой был предопределён — школа, медицинский институт, замужество, воспитание детей, забота о родителях. Кто мог поверить, что я мечтаю писать книги? Причём обязательно художественную литературу. То есть создавать некую отдельную независимую жизнь — счастливую или полную тревог, но принадлежащую только мне и моим героям. Правда, в процессе оказалось, что герои не склонны прислушиваться к голосу автора и часто предпочитают собственные победы и ошибки, но всё-таки я с ними живу, я их люблю и пытаюсь защитить и спасти. 

И ещё я безуспешно томилась любовью к точным словам. Всю жизнь ищу точные единственные слова, проверяю на слух каждую фразу в надежде создать совершенное произведение. Но создать особенный текст получается редко, а очередные записки врача напишут и без меня. То есть у меня нет и не было никакой разумной причины творить — ни окружения, ни свободного времени, ни подходящего образования. С другой стороны, работа врача и служение семье — понятные правильные вещи, они предполагают много знаний, любви и самоотверженности, вызывают уважение. И никто не потребует объяснений, зачем ты этим занимаешься. Проще говоря, я как та самая Татьяна — всю жизнь разрываюсь между преданностью одному и запретной любовью к другому. 

Но раз мы беседуем с вами в преддверии выхода новой книги, то что-то получилось, не правда ли? Я счастлива.

— Слушаете ли вы аудиокниги? Произведения каких авторов и жанров вы предпочитаете именно услышать?

— Да, я с огромным удовольствием слушаю аудиокниги! Но, каюсь, не слишком глубокие и сложные. Агата Кристи, Джейн Остин, всё тот же Сомерсет Моэм, некоторые другие заведомо женские романы. Это позволяет без скуки переделать массу домашних дел. Но Фолкнера или Филипа Рота не рискну. А Меира Шалева сначала прочту, а потом ещё с удовольствием послушаю.

— Как вы оцениваете звучание своих книг в аудиоформате? 

— Должна с благодарностью признать, что мне понравились два записанных издательством «Вимбо» романа. Читает Алексей Багдасаров, читает сдержанно и точно, с огромным уважением и вниманием к тексту. Но одновременно в интернете крутятся пиратские аудиокниги по моим произведениям, которые огорчают до слёз. Словно вашего ребёнка нарядили в глупое платье, накрасили рыжей краской и теперь всем показывают. Прошу вас, господа, пожалейте автора и прекратите это безобразие.