«А дальше — море»: можно ли обрести новый дом, не отрекаясь от старого?

Классическая семейная сага на три поколения, повесть о двух городах и двух семьях на разных континентах и история о любовном соперничестве двух братьев, «роман взросления» маленькой девочки в эпоху бурь и смятений, наконец, яркая драма о Второй мировой. Вот далеко не полный перечень того, во что мог превратиться дебютный роман Лоры Спенс-Эш «А дальше — море». Но вышло совершенно иное: и это, видимо, только к лучшему. Что же остаётся от истории, из которой полностью уходит всё сиюминутное, где все акценты и острые углы сглажены до полной округлости?

Началось всё, впрочем, именно с истории — со статьи об операции «Крысолов» в газете New York Times, которая в нужный момент (иначе не бывает!) попалась на глаза молодой учительнице Лоре Спенс-Эш. История о тысячах британских детей, эвакуированных из Англии в Америку в первые годы Второй мировой войны, её очень тронула: отправить своего ребёнка на край света, одного, в неизвестность, фактически без поддержки и присмотра? Смогла бы ли она лично отважиться на такое — даже в тот момент, когда над её родным городом рвутся бомбы? 

Сначала в истории была только Беа. 11-летняя девочка-подросток из лондонской семьи с рабочих окраин, в начале 1940 года, на пике немецких бомбёжек, отправленная родителями в Бостон в семью опекунов из состоятельной (по меркам лондонских пригородов) семьи Грегори. Сами Томпсоны совсем другие: Редж вкалывает на заводе, мама Милли — домохозяйка. Решение о разлуке (которое номинально принимает Редж, снимая таким образом ответственность с супруги) даётся нелегко, но как быть, если у единственного ребёнка любимой игрушкой давно стал противогаз, а в её альбоме вместо цветочков и котиков — вырезки о жертвах химического оружия? 

Мы нашли у неё в комнате пачку газетных вырезок про нервно-паралитический газ. Она обвела карандашом эту строчку: «Жертвы погибают в течение двух минут».

Для автора война страшна даже в виде предчувствия, предощущения, поэтому шокирующих сцен не будет. И вот уже маленькая Беатрис, измученная многодневным путешествием по волнам, стоит на бостонском причале — с одним чемоданом и пришпиленной к груди карточкой. А ей навстречу идут четверо людей, которым на долгие годы предстоит стать её новой семьёй. 

Дом Грегори быстро становится для Беатрис родным, а жизнь, в которой нет войны и которая так непохожа на лондонскую, кажется единственной настоящей, для которой она и создана. 

Прошлое с каждой минутой тускнеет в её памяти, превращаясь в коллекцию нечётких, словно смазанных, воспоминаний-картинок:

Огромные буквы, развешанные по стенам. Тёмный балкон, полный взрослых, которые смотрят вниз и машут. Рыдающая женщина. Спины родителей, уходящих прочь. Рука отца на мамином плече. Затяжка на мамином чулке.

Она с радостью читает письма матери по вечерам. Но там, далеко за морем — по-прежнему война, а здесь — красивые витрины к Рождеству, печёная кукуруза и пирог из дикой черники, собранной в лесу на холме. Здесь — гармония, которой она никогда не видела в той, английской семье. Не жизнь, а святочная картинка, и так трудно поверить, что скоро всё это закончится… 

Но пора возвращаться домой, туда, где остались родные, всё же наступит. 

В книге мы будем следить за историей Беа, её семьи и семьи Грегори ещё тридцать лет, вместе с ними переживая потери, разочарования, смерть близких, не сложившиеся любовные истории — и у каждого из них в книге будет свой голос, своя глава и свой отрезок времени с 1940 по 1977 год. Впрочем, даты здесь важны лишь во внутрисемейном измерении: историческому фону Cпенс-Эш практически не уделяет внимания: «Меня интересует не история, а мои герои и происходящие с ними перемены». Неслучайно главный образ книги — море, безбрежная стабильность, покой, стихия вне времени и людских треволнений. И то, что море осознанно рифмуется с именем главной героини (Bea / Sea — это важное созвучие), категорически неслучайно. Как и то, что изначальное значение имени Беатрис — «странница». 

Уже на этом простом примере очевидно, как важны для Лоры Спенс-Эш подчёркнуто незаметные, без всякой прямолинейности, ассоциации. В этом она близка Вирджинии Вулф, цитата которой становится и эпиграфом, и названием самого романа. Отказываясь от всякой прямолинейности и явных акцентов, Спенс-Эш уже с первой книги проявляет себя мастером «опосредованного» письма, намёков, полутонов. «А дальше — море» — скорее, роман-созерцание, наблюдение, почти медитация, где главное передаётся не тем, что перед глазами, а тем, что остаётся за кадром.

Образность и лаконичность текста, конечно же, влияют на структуру романа: короткие главы-зарисовки, серия образов, похожих на снимки из семейного фотоальбома, который спустя много лет просматривают герои. Возможно, это лишает книгу неспешной плавности, свойственной саге, но зато каждый кадр, каждая сцена самодостаточны, с идеально выстроенной композицией и проработкой светотеней. 

Для читателя важными здесь станут не только эстетические достоинства стиля и психологизм романа, но и крайне болезненный и актуальный вопрос: может ли в жизни человека быть две родины, два родных дома, наконец, две семьи? Будет ли обретение счастья где-нибудь вне родины изменой, предательством или же можно обрести новый дом, не отрекаясь от старого?